Трагедии черного моря | Библиотека | Мальта для всех!

Трагедии черного моря | Библиотека | Мальта для всех!

78
0

Владимир Шигин

Если взглянуть на карту Северного Причерноморья 1788 года, то даже самый
непосвященный схватится за голову. Владения России и Турции были тогда столь
перемешаны, что карта напоминает слоеный пирог. Херсон в руках русских. Очаков –
в турецких. Кинбурнская крепость, что расположена на песчаной косе, прикрывающей
вход в Очаковский лиман, стояла под флагом русским, сам же вход в лиман и
главная Очаковская цитадель, опять же, турецкие. Там же стоял линейный турецкий
флот под началом старого и опытного Эски-Гассана. Война между двумя
государствами только начиналась, и еще совершенно не было ясно, чья возьмет на
этот раз. Турки пытались захватить Кинбурнскую косу, но были отбиты храбрым
Суворовым. Высаженный турецкий десант был полностью истреблен. Флот турецкий в
нападении участия, однако, не принимал. Дело в том, что прикрывавшую косу галеру
мичмана Ломбарда Эски-Гассан почему-то принял за брандер и, помня Чесму, решил
лишний раз не рисковать.

Лиманская флотилия под командой контр-адмирала Мордвинова держала позицию в
дельте Днепра. Флотилия была невелика: три корабля. Фрегат с ботом, баркасы да
галеры гребные. Состояли при флотилии и две плавбатареи под номерами: первым и
вторым. Батареи те были неуклюжи и тихоходны, а потому думали, что будут они в
случае чего, стоя на якорях, отгонять турок от днепровских проток. На большее
они не годились, а потому и получили промеж черноморцев прозвище «мордвиновских
сундуков».

Плавбатареей N 1 командовал капитан 2 ранга Андрей Веревкин. Своей батареей
Веревкин гордился.

— И ничего вы не понимаете в проекциях корабельных! – говорил он, бывало, когда
одолевали друзья-насмешники. – Вы только поглядите, какая она у меня пузатенькая
да и пушками, что ежик, утыкана! Это ль не красота и прелесть?
Насмешники лишь плечами пожимали. Не поймешь этого Веревкина: то ли шутит, то ли
нет? С тем и отходили в сторонку.

Биография же у капитана Веревкина была самая что ни на есть боевая. Немногие на
Черноморском флоте с ним сравняться могли. Еще в чинах мичманских прошел
Веревкин Чесму, где дрался отважно и рану тяжелую получил. Затем, уже в чинах
лейтенантских, штурмовал он сирийскую крепость Бейрут, бился с турками по всему
Эгейскому морю, блокировал Дарданеллы. Не один год командовал кораблями и
фрегатами на Балтике. Но ходу Веревкину там в чинах не было. Может, оттого, что
уж больно худороден и некому за него полслова замолвить, а может, оттого, что
нрав имел строптивый да правду-матку резал, когда о том его и не просили. В
общем, едва стал флот Черноморский создаваться, напросился сам он в земли
херсонские. И хотя выходило ему здесь по всем статьям кораблем линейным
командовать, он его так и не получил. Контр-адмирал Мордвинов не пожелал
отдавать столь опытного капитана в Севастопольскую эскадру, а оставил у себя в
Лиманской. Так Андрей Евграфович командиром плавбатареи и стал.

После неудачи 1787 года, когда не удалось отбить у Суворова Кинбурнскую косу,
турецкий флот отстаивался на якорях у Очакова.

Более шестидесяти вымпелов собрал под своим началом опытный Эски-Гассан.
Лиманская флотилия в силах туркам уступала, а потому посылать ее в линейное
сражение Мордвинов опасался из-за явного неравенства сил. Но Потемкин неустанно
требовал наступательных действий. И Мордвинов наконец-то решился. Собрав у себя
капитанов и флагманов, он объявил:

— Старый Гассан расположил свой флот тесным полукругом, и я повторю ему
чесменскую ночь!

По замыслу Мордвинова, ночью к туркам должна была подойти плавбатарея,
охраняемая несколькими галерами. Внезапным кинжальным огнем она должна была
зажечь стоявшие с наветренной стороны турецкие корабли. По расчетам русского
командующего, разносящий искры ветер должен был довершить все остальное. Лавры и
слава Чесмы не давали покоя кабинетному флотоводцу.

Капитаны отнеслись к мордвиновскому прожекту более чем прохладно. На бумаге у
Мордвинова все ладно и красиво, а как выйдет на деле – неведомо еще. Морщились
капитаны, но молчали. Не сдержался, как всегда, лишь Веревкин, хотя и дергал его
за рукав кавторанг Сакен: мол, уймись, Андрюша, не лезь на рожон, когда
начальство стратегирует! Не послушал совета Веревкин, вскочил со своего места и
начал:

— План ваш, господин адмирал, хорош лишь для чтений кадетам корпусным, для дела
ж настоящего он не годен! Нельзя посылать одно судно против целого флота. Сие
есть верная гибель! Я прошел и Чесму, и много иных баталий, а потому могу
сказать, что ничего из плана вашего не выйдет!
Мордвинов стоял красный как рак.

— Уж не боится ли господин капитан, что именно его я намерен посылать в
сражение? – скривился он. – Не заробел ли?

Веревкин, разумеется, не отмолчался:

— Я на службу не напрашиваюсь, но от оной не отказываюсь! Труса ж никогда не
праздновал. Не подведу и в сей раз! А правду свою вам уже сказал!

— Решение о баталии ночной я уже принял! – сложив руки на груди, объявил
Мордвинов. – Совет окончен. Прошу господ офицеров расходиться!

В полдень 3 октября 1787 года с флагманского фрегата ударила сдвоенным залпом
пушка. То был сигнал: «Изготовиться к нападению на неприятеля». Помимо
плавбатареи N1, к турецкому флоту должны были идти галеры лейтенанта
Константинова и мичмана Ломбарда.

Веревкин собрал на палубе батареи команду, большей частью состоявшую из едва
обученных рекрутов. Рассказал им о предстоящем деле. Затем унтера развели
служителей по заведованиям.

Когда же стало темнеть, Веревкин передал голосом на галеры, что снимается с
якоря, и попросил не отставать от него. Большего он сделать не мог. Многомудрый
Мордвинов не удосужился подчинить ему командиров галер.

Уже спустя каких-то полчаса Веревкин заметил, что ни одна из галер так и не
начала движения вслед ему. Капитан 2 ранга нервничал. Формально идти в одиночку
к турецкому флоту Веревкину не следовало, но ждать галеры (когда они подойдут –
неизвестно) он тоже не мог: ведь тогда под угрозой оказывалось все предприятие.
В столь сложном и щекотливом деле командир плавбатареи N 1 поступил наиболее
разумно: он начал движение, не без основания полагая, что быстроходные галеры
вполне догонят его тихоходный «мордвиновский сундук».
– Выставить по бортам матросов, чтоб смотрели галерные фонари! – приказал он
своему старшему офицеру лейтенанту Кузнецову.

Ветер был верхний, и, чтобы батарея лучше держала курс, шли на веслах. Незадолго
до полуночи к плавбатарее, наконец, подошла шлюпка. Из нее перепрыгнул мичман
Ломбард, тщедушный и вертлявый мальтиец, и года еще не служивший в Российском
флоте.

— Что это значит, Юлиан Иванович? – обратился к нему пораженный Веревкин. –
Почему вы не на своем судне, и где, наконец, ваша «Десна»?

Ломбард ответом его не удостоил, а молча протянул засургученный пакет.
Ознакомившись с посланием, Веревкин был весьма удивлен и озадачен. Контр-адмирал
Мордвинов извещал командира плавбатареи о том, что Ломбард потерял в темноте
свою «Десну» и по этой причине назначен командиром галеры лейтенанта Литке.

— Ну а где же ваша новая галера, господин мичман? – поднял глаза на мальтийского
рыцаря капитан 2 ранга.

— Ее я тоже не нашел! – браво ответил мичман.

— Так ищите! И при чем здесь моя батарея? – еще более поразился Веревкин.

— Я слаб зрением и плохо вижу в темноте! – без тени смущения парировал Ломбард.

— Когда же галера найдется, то я на нее и перейду!

Веревкин лишь прикусил губу. Что поделаешь! Ломбард был ему не подчинен!

— Хорошо! – бросил сквозь зубы. – Только не мешайте!

— Не диспозиция, а бедлам! – почесал затылок стоявший неподалеку лейтенант
Кузнецов. – Что делать будем, Андрей Евграфович?

— Выполнять, приказ! – коротко ответил Веревкин.
Длинные ясеневые весла дружно ушли в воду. Из-под форштевня батареи, шипя,
отхлынула волна. Пошли!

— Огонь! Огонь! – раздалось вскоре.

Когда дистанция до мерцающего в ночи фонаря сократилась, обнаружилось, что это
была ломбардовская галера «Десна».

— Вот и нашлось ваше судно! – сказал, подойдя к строптивому мичману, Веревкин. –
Езжайте с Богом к себе да принимайтесь за дело!

Но Ломбард отрицательно замотал головой:

— Это уже не моя галера. Я назначен на другую, а потому остаюсь у вас до ее
нахождения.

— Одумайтесь! – напрасно пытался вразумить его кавторанг. – Ведь это не
по-офицерски!

— Я не какой-нибудь ваш костромской дворянин, я мальтийский рыцарь госпитальер!
– гордо вскинул голову тщедушный воспитанник Ордена Святого Иоанна.

— Видывали мы на Руси всяких рыцарей – и мальтийских, и тевтонских! – мрачно
заметил кавторанг.

— Не хотите над своей галерой капитанствовать, будете у меня… пассажиром!
С «Десны» тем временем запросили пособить с бомбами.

— Куда ж вы свои-то подевали? – прокричали им веревкинцы.

— Так их у нас и не было! – отвечали оттуда.

Бомбы перегрузили быстро. Времени-то в обрез. Вдали вроде бы замаячила галера
лейтенанта Константинова. Веревкин послал к ней шлюпку с просьбой держаться от
него по левую сторону, чтоб он всегда мог рассчитывать на помощь.

Вновь налегли матросы на весла, и плавбатарея прибавила ход. Вскоре из темноты
стали прорисовываться верхушки мачт турецких кораблей. Они беспечно жгли огни.
Внезапно поменялся ветер, став зюйд-остовым, и сразу же вся хитромудрая затея
Мордвинова полетела к черту. Отступать, однако же, поздно. Слишком глубоко в
расположение флота противника забралась плавбатарея N 1.

— Руль право! – распорядился командир.

Осторожно обогнув турецкий флот, Веревкин направил свое судно к кинбурнскому
берегу и встал на мелководье.

— У гассановых кораблей осадка велика, и сюда они не сунутся. От мелочи же мы
как-нибудь да отобьемся! – объяснил он офицерам свой маневр. – Пока подойдут
галеры, продержимся, а там вместе прорвемся!

А галеры все не показывались, словно и не отправляли их вслед плавбатарее вовсе!
Но думать о них времени уже не было. Начало светать. Вот уже вдали на салингах
мачт турецких кораблей начали кричать голосистые муэдзины, созывая правоверных
на утренний намаз. Затем на всем турецком флоте поднялся страшный переполох,
началась беготня.

— Никак, турка нас увидал, а увидавши, испужался малость! – переговаривались
промеж себя матросы, заканчивая последние приготовления к бою.
Веревкин меж тем собрал офицеров.

— Милостью командующего и глупостью галерных капитанов мы брошены одни против
целого флота! – заявил он. – Выбравшись на мелководье, я думал было дождаться
здесь галер, но их нет и, видимо, уже не будет, а поэтому биться нам придется
самим! Мы можем, правда, сразу же выброситься на берег и тем спасти свои жизни.
Но можем и атаковать, хотя при этом я не дал бы за счастливый исход и затертого
пятака! Каким будет ваше мнение?

Мнение было единодушным – атаковать!

— Браво! – улыбнулся Веревкин. – Исполнить свой долг до конца и погибнуть с
честью – это не так уж мало!

Выбрав якорь, плавбатарея на виду у неприятеля спустилась на фарватер и, подойдя
к турецкому флоту, развернулась к нему бортом. Турки безмолвствовали, наблюдая
за нахальными действиями одиночного русского судна. А затем по палубам
неприятельских кораблей пронесся ликующий крик. Это матросы дали волю своим
чувствам, предвкушая легкую добычу.

Доволен был и сам капудан-паша Эски-Гассан, внимательно рассматривавший в трубу
русское судно. Старый моряк никак не мог взять в толк, для чего понадобилось ему
в одиночку лезть в середину целого флота.

— Кто-то у них не в своем уме – или адмирал, или капитан! – заявил он с ухмылкой
своим приближенным. – Но это мы скоро выясним, когда врежем палкой по пяткам
русского капитана! Изготовьте шлюпки для захвата приза! Эта батарея – настоящий
дар Аллаха! Но обрадованный «даром Аллаха» капудан-паша при всей своей опытности
проглядел главное! Командир плавбатареи на самом деле действовал весьма
рискованно, но далеко не столь безрассудно, как могло показаться со стороны.
Капитан 2 ранга Веревкин надеялся, что на середине фарватера течение Днепра, при
умелом маневрировании, само отнесет его в сторону от неприятеля. Надо было
только до поры до времени не дать противнику разгадать свой замысел.

— Залп! – вскинул вверх шпагу русский офицер, прошедший Чесменскую баталию еще в
чинах мичманских.

— Огонь! – махнул платком турецкий адмирал, бывший при Чесме уже в немалой
должности младшего флагмана.

Гулко рявкнули чугунные пушки, и первая партия ядер, зловеще подвывая, понеслась
к цели. Сражение началось.

Канониры с плавбатареи палили метко, и скоро Веревкин отметил первые серьезные
попадания. Турки поначалу, наоборот, долго не могли пристреляться. Постепенно,
однако, чахлые фонтанчики падающих в воду ядер стали ближе и ближе подступать к
русскому судну. Теперь плавбатарея N 1 все чаще оказывалась в кольце брызг.
Массивный деревянный корпус дернулся раз, другой, третий – начались прямые
попадания. Удивления, впрочем, на плавбатарее это не вызвало – бой есть бой! В
клубах пороховых дымов, в яростной решимости вела свой неравный поединок против
огромного флота маленькая плавбатарея под номером один.

А вскоре случилось почти невероятное, что еще больше осложнило положение
русского судна. Перо историка здесь бессильно, а потому обратимся
непосредственно к словам самого командира плавбатареи капитана 2 ранга
Веревкина. Вот что он писал о происшедшем в своем позднейшем отчете: «Я бы
дрался до самой ночи с неприятелем, ежели бы не разорвало у меня пушки с левой
стороны от носа первую, которым разрывом убило до 15 человек, чем навело такой
страх на служителей, что насилу с помощью мичмана Ломбарда и лейтенанта, данного
от Вас, мог собрать людей, которые бросились на палубу; и после того дрались мы
еще с полчаса, но вторичное несчастие последовало: разорвало другую пушку на той
же стороне от носу и убило больше 15 человек, вторичный страх, нашедший на
людей, что было не можно никак сообразить…».

Сегодня, наверное, легко судить за слабодушие рекрутов с плавбатареи N1, но мне
кажется, что надо быть к ним снисходительными. Ведь то, что испытали они,
способно внушить робость и смятение даже опытным морякам. Они же только
несколько месяцев назад покинули свои деревни и, никогда прежде не видя моря,
были сразу же брошены в такое пекло. Рекруты боялись не турецких ядер, они
боялись смертельных разрывов своих пушек, от которых не было спасения! А какой
авторитет и сила духа требовались их командиру, чтобы в таком аду дважды
пресекать панику и возвращать людей к орудиям!

Позднее Веревкин с горечью напишет о качестве своих орудий: «…Что же
принадлежит до артиллерии, то я удивляюсь, коим образом она принята с заводов, и
кажется, что оная без пробы принята, в рассуждении, что при разрыве пушки
оказался чугун как с грязью дресва; что же принадлежит до единорогов, которыми я
оборонялся… только стволы короткие, так что при каждом выстреле единорог
опрокидывался через задние колеса».

Второй раз возвращая матросов к орудиям, командир сам встал у первой пушки и,
взяв в руки фитиль, произвел первый выстрел. Ободренные примером командира,
встали по местам и канониры. Снова заговорила русская артиллерия, по палубам
турецких кораблей запрыгали смертоносными мячами ядра.
Когда окончательно взошло солнце, обнаружили плавбатарейцы вдали и пропавшие
галеры. Те стояли на якорях и даже не пытались прийти на помощь своим
товарищам…

Пал под ядрами артиллерийский поручик Иваненко. Вместе с ним было разорвано еще
трое. Бой продолжался.

Ближе к полудню Веревкин окончательно убедился, что помощи ему не будет не
только от галер, но и от Мордвинова, который оставался совершенно безучастным к
судьбе плавбатареи. И тогда капитан 2 ранга скомандовал:

— Рубите якорный канат!

В этот момент полез было к нему с советом всезнающий мичман Ломбард.

— Да отстань ты! – ругнулся кавторанг. – На галере своей познанья надо было
являть! Не до тебя сейчас!

Прикусив губу, храбрый госпитальер отошел. Глаза его пылали злобой. Настоящие
рыцари оскорблений не прощают!

— Эй! На руле! Держать курс в море! – приказывал тем временем Веревкин
ворочавшим тяжелое штурвальное колесо рулевым.

Теперь, яростно отстреливаясь, плавбатарея стремилась уйти к берегам Крыма,
чтобы там, найдя мелководье, спастись от турок. Минуя весь турецкий флот,
Веревкин попеременно дрался с каждым из неприятельских кораблей. Залп по
очередному противнику, залп в ответ – и дальше к следующему кораблю, к новому
обмену залпами, – здесь еще раз сказались опыт и предусмотрительность опытного
капитана! Еще до начала боевых действий Веревкин позаботился об установке вдоль
бортов специальных шерстяных туров (туры эти он опробовал в свое время в боях в
эгейских водах). Не подвела его «овечья защита» и на этот раз. Пройдя вдоль всей
турецкой боевой линии, плавбатарея потеряла лишь одного человека!

Наконец весь турецкий флот остался позади. Гребцы из последних сил налегают на
весла, и плавбатарея N 1 устремляется в отрыв. Но не так легко уйти от опытного
Эски-Гассана! Тотчас же над его флагманским кораблем взлетают сигнальные флаги и
в погоню за ускользающей добычей устремляются лучшие ходоки турецкого флота. С
ними ли тягаться тихоходной и неповоротливой батарее!

— Два фрегата при четырех галерах! – спокойно отметил Веревкин, оглядев
преследователей в зрительную трубу. – Немало, но и немного в сравнении с целым
флотом!

Артиллеристам велел он целить без торопливости, но наверняка. А затем встал к
пушке и сам. Результаты сказаться не замедлили. Несколько метких выстрелов с
плавбатареи – и один из фрегатов, объятый пламенем, выбрасывается на прибрежную
отмель. Залп, и сразу две галеры следуют его примеру. Кажется, можно и дух
перевести, но не тут-то было!

— Господин капитан второго ранга! – кричит с марса встревоженный
впередсмотрящий. – На траверзе еще паруса!

То были спешившие на пересечку еще два турецких фрегата с несколькими галерами.
Быстро нагнав и взяв в клещи плавбатарею, турки попытались было прижать ее к
берегу, чтобы окончательно лишить хода. Но всякий раз попытки их заканчивались
неудачей. Капитан 2 ранга Веревкин дело свое знал отменно. Буквально в самый
последний момент он умудрялся ловко уворачивать «мордвиновский сундук» из-под
турецких объятий. При этом русские пушки беспрерывно поливали картечью
неприятельские палубы, оставляя на них сотни трупов. Три бешеные атаки выдержала
плавбатарея. Три раза Андрей Евграфович Веревкин оставлял превосходящего
противника за своей кормой. Казалось, что хоть теперь-то военное счастье
улыбнется отважному капитану… И снова несчастье! Да какое! Когда в четвертый
раз на плавбатарею навалились турецкие фрегаты и с них кричали отчаянно:
«Капитан, сдавайся! Капитан, не пали!», на батарее вспыхнул сильный пожар у
раскрытого люка крюйт-камеры. Матросы бросились от пушек.

— Безумцы! – кричали им офицеры. – Вы все равно погибнете! Назад! К орудиям!

Но их никто не слушал. Положение сразу же стало критическим. Турки, почуяв
перелом боя, усилили огонь. Крюйт-камеру отстояли, но по мачтам уже взбегали
жадные огненные языки. Многие крестились:
– Все кончено! Прими нас, Господи!

И вновь обратимся к рапорту самого командира: «… В то самое время схватил я
саблю и грозил всех …(в документе неразборчиво. – В. Ш.), потом, бросившись к
единорогу, выстрелил из него картечью, отчего неприятель отворотил в беспорядке
от меня, не сделав ни одного выстрела из пушек…».

Офицеры тем временем ободрили людей и заставили их встать к орудиям. Положение
было восстановлено. Веревкин вытер ладонью покрытое пороховой копотью лицо:

— Господи! Дай нам силы все превозмочь!

Слова кавторанга заглушил страшный взрыв. Это разнесло в куски очередную пушку.
По всей палубе валялись обрубки человеческих тел, кровь стекала в шпигаты
ручьями. Те немногие, кто уцелел под градом осколков, были почти невменяемы.
Казалось, что теперь-то уж все! Но нет, и в этом случае Андрей Евграфович нашел,
как привести матросов в чувство и поставить к нескольким еще уцелевшим орудиям.
Следуя левым галсом в полный бейдевинд, плавбатарея все же сумела оторваться от
побиваемых ею турецких фрегатов. Но к Крыму идти было уже нельзя – вдали маячила
очередная неприятельская эскадра. И тогда Веревкин повернул на Гаджибей. Где-то
вдалеке осталась Лиманская флотилия. Контр-адмирал Мордвинов по-прежнему не
решался прийти на помощь своей плавбатарее. На подходе к гаджибейской крепости
Веревкин едва не попал под огонь береговых орудий. Матросы были уже ко всему
безразличны.

— Все одно помирать! – говорили они. – Так хоть бы скорее, чтоб не мучиться!
Но командир плавбатареи думал иначе. Поворотив через фордевинд на новый галс, он
удачно вышел из зоны крепостного огня. Отойдя же от Гаджибея, бросил якорь.
Плыть далее было опасно. Стояла уже глубокая ночь. Обойдя судно и осмотрев трюм,
Веревкин убедился, что батарея едва держится на плаву.

— Одна хорошая волна – и мы на дне! – мрачно констатировал он.

— Следует немедля затопить судно, сбить из бревен плот и уходить в море. Может,
куда и вынесет, – предложил Юлиан де Ломбард.

— Лучше, по-моему, затопить батарею, самим же плыть к берегу, а там пробираться
по степу к Херсону! – немного подумав, высказал свой вариант лейтенант Кузнецов.

У Веревкина были соображения иные.

— Потопиться мы всегда успеем! – заявил он. – Пока ж определите людей для
починки и будем ждать рассвета! Там все станет ясно!

С первыми лучами солнца на батарее увидели, что находятся неподалеку от низкого
песчаного берега, по которому разъезжали сотни конных татар. У берега же сонно
качались на якорях полтора десятка турецких транспортных судов. Оглянулись на
море. Там белели парусами державшие курс на Гаджибей неприятельские фрегаты.

— Вот, господа, и пытайся в таких условиях прорываться на плоту или высаживаться
на берег! – скупо обронил Веревкин. – Наш план будет иным!

Как же решил действовать в столь непростой обстановке Андрей Евграфович
Веревкин? А так, как подобает русскому офицеру!

«Я не имею никакой помощи к спасению людей и судна, не имея шлюпки и потеряв все
весла при рассвете. Пушек и провианта малое число, пресной воды ни капли, почел
за лучшее сняться с якоря, идти к тем купеческим судам, чтоб оными овладеть и
все сжечь, а которое способно будет к гребле, взять оное и пользуясь тем спасти
себя от бедствия…».

Теперь экипажу плавбатареи предстоял новый бой. На этот раз с целой флотилией
вооруженных транспортов. Впереди был абордаж! Офицеры были настроены решительно:
только вперед! Старослужащие матросы тоже. Зато рекруты смотрели угрюмо. Они уже
давно перестали понимать происходящее. У нескольких человек помутился от
пережитого рассудок. Их по приказу командира связали, чтоб не выбросились за
борт.

Медленно набирая ход, сильно осевшая от многочисленных пробоин батарея целила в
самую середину турецкой флотилии. Давалось это с большим трудом – судно уже
почти не управлялось. Веревкин тем временем в трубу уже определил объект атаки.

— Вон та бригантина нам подойдет вполне! – обратился он к стоящему неподалеку
Ломбарду. – Вы начальник абордажной партии! Прошу…

Резкий и сильный удар бросил офицеров на палубу. Судно стремительно заваливалось
на борт, треща и рассыпаясь на глазах.

— Всем осмотреться! Что случилось? – вскочил на ноги кавторанг.
То, что он увидел, повергло его в отчаяние. Плавбатарея выскочила на прибрежную
песчаную мель.

— Только крушения нам сейчас не хватало! – в сердцах стиснул кулаки Веревкин.

Пока офицеры торопливо решали промеж себя, что должно и можно предпринять в
столь погибельной ситуации, снова взбунтовалась команда, которую неожиданное
крушение судна ввергло в полную панику. Остановить на этот раз обезумевших людей
было уже невозможно. С криком «Пусть лучше татарва головы порубает, нежели тут
смерти дожидаться!» рекруты бросались в воду и плыли к близкому берегу. Ломбарда
с Кузнецовым, попытавшихся было их остановить, попросту избили, а Веревкина
силой заперли в трюме.

Однако и будучи запертым, капитан 2 ранга не пожелал прекратить борьбу. Теперь
он стремился как можно больше разрушить свое судно, чтобы оно не досталось
неприятелю. Придя немного в себя от понесенных побоев, он вооружился топором и
стал рубить днище, ускоряя поступление воды. Затем подпалил бывшую в трюме
пеньку и парусину…

Татары брали потерпевшую крушение плавбатарею в конном строю, благо вокруг было
мелко, а пушки покинутого командой судна уже молчали. Веревкина, угоревшего от
дыма, вытаскивали из трюма за ноги. В сознание кавторанг пришел уже на берегу. С
трудом разлепил спекшиеся губы:

— Пить! Пи-ить!

Стоявший над ним татарин, осклабясь, хлестнул изо всех сил кнутом: – У,урус,
шайтан!

Обвязанного арканом, его бросили в седло.

— Гей! Гей! Гей!

И понеслись с редкостной добычей в лагерь. Впереди у Андрея Веревкина был плен,
долгий и тяжкий.

***

План Потемкина на использование Севастопольской эскадры был дерзок и оригинален.
Зная, что линейный флот султана во главе с капудан-пашой уже появился у
Днепровского лимана, прикрывая со стороны моря Очаков и готовясь нанести удар по
Кинбурну, князь повелел севастопольцам нанести удар по главной тыловой базе
турок – Варне. Там, по сведениям лазутчиков, еще не ставили даже береговых
батарей, а в гавани грузились припасами многочисленные транспорты для турецкого
флота и Очаковской крепости. По замыслу Потемкина успешный рейд севастопольцев к
Варне неминуемо заставил бы капудан-пашу увести свои корабли из-под очаковских
стен, что позволило бы в свою очередь Екатеринославовской армии спокойно начать
осаду крепости.

— Напасть на турецкий флот и истребить! – велел светлейший.

Но командующий Севастопольской эскадрой контр-адмирал граф Войнович в поход
особо не торопился. Потемкин нервничал, слал из Кременчуга, где в то время
находился, послания раздраженные: «Чем скорее сделан удар, тем оный надежнее…
Графу Войновичу поспешать выступлением в море и себя прославить».

Только после этого граф начал понемногу готовиться к Варненской диверсии. Как
всегда бывает, в самый последний момент обнаружилась нехватка матросов. Пришлось
наскоро пополнять команды солдатами местных полков – Севастопольского да
Троицкого.

За плечами главноначальству-ющего корабельной эскадрой контр-адмирала Марко
Войновича была Архипелагская кампания, где он отличился, командуя фрегатом, а
затем и отрядом легких судов в эскадре адмирала Спиридова. Поступив на русскую
службу волонтером, этот неглупый венецианец сумел отличиться при блокаде
Дарданелл и штурме Бейрута, а затем, оставшись служить в российском флоте,
быстро сделал блестящую карьеру. Понравился Войнович и императрице Екатерине при
посещении перед войной Севастополя. Тогда-то за устройство города и флота и
пожаловала она ему графский титул. Злые языки, правда, говорили, что ахтиарский
флагман просто-напросто выклянчил свое графство, подсунув императрице подложные
бумажки об утерянном якобы предками фамильном титуле. Как бы то ни было, а
репутацию к началу войны граф Войнович имел самую боевую, и Потемкин был вправе
ожидать от него новых подвигов и побед. Увы, скоро светлейшего постигнет
глубокое разочарование, ведь далеко не всякий удачливый капитан становится
настоящим флотоводцем… Младшими флагманами Севастопольской эскадры являлись в
ту пору капитаны бригадирского ранга Паоло Алексиано и Федор Ушаков. При этом
первый одновременно командовал фрегатом «Святой Андрей», второй – 66-пушечным
«Святым Павлом». Алексиано был родом из греков. На русскую службу поступил из
корсаров в самом начале Архипелагской экспедиции, вместе со своими пятью
братьями. Отличился при Чесме, затем захватывал турецкие транспорты, прослыв
одним из самых удачливых приватиров. По заключении мира Алексиано перебрался со
всею родней в Россию, которая стала отныне ему вторым Отечеством. Многочисленные
греческие семейства, начавшие к тому времени обживать российское Черноморское
побережье, заслуженно почитали Алексиано своим вождем. В жизни капитан
бригадирского ранга был весьма скромен, а в деле морском знающ и многоопытен.
Заслуги второго из младших флагманов Севастопольской эскадры Федора Ушакова к
тому времени были значительно скромнее. Первую турецкую войну в лейтенантских
чинах он провел на Азовской флотилии, где трудился похвально, но в сражениях так
и не участвовал. В мирные годы водил успешно фрегат в средиземноморские пределы.
Внимание на себя Ушаков обратил же во время строительства корабля «Святой Павел»
в Херсоне, когда весьма деятельно боролся с тамошним чумовым поветрием.
Потемкину нравились не только морские познания капитана, но и его серьезность к
любому поручаемому делу, а также неиссякаемое трудолюбие и отдаленность от
интриг.

24 августа 1787 года светлейший отписал графу Войновичу ордер о немедленном
выступлении. Приказ был строг и недвусмыслен: «Подтверждаю Вам, собрать все
корабли и фрегаты и стараться произвести дело, ожидаемое от храбрости и мужества
вашего и подчиненных ваших. Хотя бы всем погибнуть, но должно показать всю
неустрашимость к нападению и истребление неприятеля. Сие объявите всем офицерам
вашим. Где завидите флот турецкий, атакуйте его во что бы то ни стало, хотя бы
всем пропасть».

Прочитавши столь строгий ордер, Войнович не на шутку разволновался:

— Как это всем погибнуть? Как это всем пасть? Неужто князь нас, что агнцев
безвинных, на закланье шлет? Что делается! Что делается!

Как гласят исторические источники, потемкинский приказ Войнович получил к
полудню субботнего дня. В своем домике неподалеку от пристани, которая и поныне
носит в его честь название Графской, он собрал эскадренных капитанов, объявил им
начальственную бумагу. Капитаны к услышанному отнеслись спокойно, что ж
поделать, война есть война! Отпуская их, Войнович объявил со слезою в голосе:

— К завтрашнему вечеру быть всем готовыми вступить под паруса, а к полуденной
пушке прошу всех ко мне на прощальный обед!

Капитаны расходились, несколько удрученные адмиральским поведением.

— И чего это он нас всех заранее хоронит? А бумажку читал, руки тряслись!

На следующий день, в воскресенье, капитаны обедали у Войновича. Подавленное
настроение командующего удручало всех, и разговор как-то не клеился. Сам
контр-адмирал, вяло ковыряя в тарелке кусок отварной телятины, молчал. Позднее
участники похода признают, что если бы не этот досадный перенос сроков выхода в
плавание, то все могло бы сложиться совершенно иначе. «Если бы мы вышли в
понедельник в море, то непременно были бы в Варне и сделали бы сражение, а как
целые сутки промедлили напрасно, в угодность глупого суеверия, то не дошли мы до
Варны 40 миль итальянских, потерпели ужасное бедствие», – вспоминал впоследствии
один из участников этого несчастливого похода.

А провидение уже предопределило весь ход последующих событий, и ни задержка
выхода, ни молебен на дарование победы уже не могли ничего изменить.
Утром последнего дня уходящего лета Севастопольская эскадра с распущенными
флагами наконец-то покинула Ахтиарскую бухту. Береговые батареи прощально
салютовали. В ответ с кораблей и фрегатов тоже палили. Войнович избрал флагманом
«Славу Екатерины». Передовым же вел эскадру бригадир Федор Ушаков на своем
«Святом Павле».

Первые дни плавания погода благоприятствовала, но едва эскадра спустилась до
траверза мыса Калиакрия, погода начала быстро свежеть, а барометр падать.
Готовясь к неминуемому, на судах зарифили паруса, закрепили по-штормовому, чтобы
не сорвало на качке пушки. И вот обрушился шторм, который вскоре достиг силы
настоящего урагана.

В самое короткое время корабли были разбросаны волнами и ветром столь далеко
друг от друга, что отныне каждый из них был предоставлен только своей судьбе.
Непрерывные удары стихии быстро расшатали корабельные корпуса, сломали мачты и
оборвали такелаж. Вот когда сказались спешность постройки и нехватка в Херсоне
опытных корабельных мастеров, но, увы, исправить что-либо теперь было уже…
поздно!

На флагманской «Екатерине» все три мачты рухнули разом, столь сильно накренив
своим весом корабль, что тот едва не опрокинулся. Положение дел спас
флаг-капитан Дмитрий Сенявин, который, не растерявшись, с топором в руках
бросился перерубать многочисленные ванты, не дававшие мачтам упасть за борт. За
капитан-лейтенантом поспешили матросы, и спустя несколько минут корабль смог
наконец выйти из гибельного крена.

Один из офицеров «Екатерины» впоследствии вспоминал: «Мы положили якорь на
глубине 55 саженей, выдали полтора каната, якорь задержал, корабль пришел к
ветру, и течь несколько уменьшилась. В полдень 9-го никого от нас не было видно.
10-го течь прибавилась, а 11-го числа, с вечера до полночи, так увеличилась, что
во все помпы, котлами и ведрами изо всех люков едва могли удержать воду, и мы за
то время были точно на краю гибели».

Вдалеке среди пенных водяных валов палил пушками, прося о помощи, фрегат «Крым»,
но помочь ему не мог никто. Прошел час, другой, и выстрелы с него внезапно
стихли.

— Никак конец «Крыму» пришел! – крестились на стонущих под напором ветра
кораблях. – Отмучились сердешные!

Из донесения капитана бригадирского ранга Паоло Алексиано: «Ветер, усиливаясь,
сделался крепкий, и напоследок чрезвычайный шторм, с дождем и превеликой
мрачностью… На порученном мне фрегате «Св. Андрей» изорвало паруса, и от
множества вливаемой в него воды едва не затонул. В оное время оказались видимы
со сломанными от шторма мачтами от нас между N и Ost два корабля, один из них
без всех мачт, другой с одной фок-мачтой… и 2 фрегата. 10-го числа в 3 часа
пополудни превеликой качкой сломило грот и бизань-мачты, осталась одна фок…
При оном величайшем несчастии, претерпя чрезвычайные беспокойства и опасности,
при… всевозможном старании … прибыл на Севастопольский рейд…».

Наконец суда стали по одному возвращаться в Севастополь. Вид их был ужасен!
Избитые корпуса с выбитыми обшивными досками, обрубки мачт и обрывки парусов.
Первой мыслью встречавших их на берегу было то, что эскадра наголову разгромлена
турками, столь трагично было зрелище полузатонувших кораблей, измученных и едва
державшихся на ногах офицеров и матросов.

Собиралась эскадра крайне медленно. Бывало, что приходило в день по одному
судну, а бывало, что по несколько дней и вообще никого не было. В Севастополе
воцарилась печаль. Теперь главными были лишь вести о тех, кто только что
вернулся. Беспомощность ожидания была столь невыносима, что семьи не вернувшихся
с моря моряков сутками простаивали на берегу, вглядываясь вдаль: а не мелькнет
ли вдали парус?

Ураган раскидал эскадру по всему Черному морю. «Святой Павел» капитана
бригадирского ранга Ушакова отнесло аж к абхазским берегам. Лишь благодаря
искусству своего капитана «Павел» смог вернуться в родную гавань без мачт,
бушприта, парусов и руля. Приползли, как говорится, на честном слове.

Совершенно отчаялись ждать с моря и флагманскую «Славу Екатерины». Когда ж она
показалась, то ее поначалу и не узнали, столь разительно отличалась эта
развалина от еще недавно грозного и гордого линкора. На «Екатерине» мачт не было
вовсе. Вместо них торчали кое-как наспех сооруженные стеньги, нижний дек
полностью ушел в воду, а сам корабль прямо на глазах заваливался на правый борт.
Едва зайдя в Севастопольскую бухту, «Екатерина» начала тонуть, пушечными
выстрелами прося о помощи. Насилу спасли… Сойдя на берег, контр-адмирал
Войнович немедленно написал Потемкину письмо: » Когда-то… имел счастие Вашей
светлости доносить о славе и победах, нахожу себя несчастливейшим человеком и
принужденным доносить о крушении наших сил, под моею командою состоящих… 20
лет как хожу в море и по всем морям был, но такого несчастия предвидеть не мог,
и как спаслись, одному Богу известно».

Сам же контр-адмирал более иного сокрушался, что волнами разбит был его кормовой
салон, а в штормовое море унесло все его личные вещи, деньги и золотую с
бриллиантами жалованную императрицей табакерку. При расспросах о пережитом
Войнович лишь вздыхал да истово крестился:

— Качки таковой я никогда и вообразить не мог! Страх! Сущий страх!

Когда наконец подсчитали все вернувшиеся с моря суда, то оказалось, что не
хватает фрегата «Крым» и линейного корабля «Мария Магдалена». О «Крыме» никто
никогда больше ничего не слышал. Фрегат навсегда сгинул в штормовом море вместе
со всей командой. Гибель его так и осталась одной из вечных тайн моря, которые
вряд ли когда-либо будут раскрыты.

Состояние, в котором Черноморский флот вернулся в Севастополь, было ужасным. Все
без исключения корабли нуждались в многомесячном ремонте. Невысок был и дух едва
избежавших гибели команд. Особо удручающе на всех действовала бесследная пропажа
в штормовом море фрегата и линейного корабля.

О «Марии Магдалине» не скоро, но вести все же пришли. Были они, однако, весьма
безрадостны. Во время шторма линейный корабль, как и большинство других судов
Севастопольской эскадры, потерял все мачты, а затем ветром был унесен прямо в
Босфор. Когда же ветер немного стих, турки окружили дрейфовавшее у самого берега
судно. Капитан «Марии», англичанин Тиздель, понимая, что победой неизбежная
схватка для него кончиться не может, драться был особо не намерен.

— Как потерпевший жесточайшее кораблекрушение, я имею теперь полное право более
не сопротивляться! Крушение оправдывает спуск флага всегда!

Желая сдаться, он собрал офицерский совет. И хотя офицеры, как один, высказались
за бой, Тиздель все же спустил кормовой флаг. Турки немедленно сняли команду,
всех заковав в кандалы. Сам же корабль под радостные крики многотысячных толп
зевак втащили в Босфор и поставили напротив султанского сераля как первый боевой
трофей. Султан Селим таким подарком был доволен чрезвычайно.

— Вот, – говорил он своим приближенным. – Я еще и не начинал по-настоящему
воевать, а гяуры уже сами плывут к нам, чтобы сдаться. Что же с ними станет,
когда они услышат гром моих пушек?

— О, великий из великих! – падали перед ним на колени вельможи. – Только ты
способен потрясти основы вселенной и донести священное знамя пророка до крайних
ее пределов! Надменная гордость московитов рассыплется в прах перед твоей
поступью!

В тот день в Константинополе палили пушки, а нищим на Галате разбрасывали медные
монеты с кусками жареной баранины.

Когда известие о печальном исходе плавания эскадры Войновича доставили
Потемкину, тот впал в крайнее отчаяние. Один-единственный шторм надолго вывел из
строя весь корабельный флот России на Черном море, в один миг перечеркнув мечты
князя. Недоброжелатели позднее говорили, что Потемкин был столь удручен, что
полагал войну уже проигранной и даже думал, как быстрее вывести войска и флот из
Крыма, который не сегодня-завтра все равно достанется туркам. Конечно, враги
преувеличивали. Заключать мир с турками и уступать им Крым Потемкин не
собирался, но крушение корабельного флота перечеркивало напрочь все его замыслы.

Было от чего отчаиваться!

— Было у меня две руки, на море Черное положенных: эскадры Севастопольская да
Лиманская! – изливал он душу своему другу и помощнику поэту Петрову. – Одну
теперь море побило, и остался я нынче однорук! Не турки ударили, но Господь!

— Ничего, Григорий Александрович! – утешал его друг сердешный. – Кто управляется
при одном глазе, тому и с одною рукою совладать можно, была бы голова на плечах!
Посмеявшись шутке, светлейший несколько успокоился, а успокоившись, грохнул
кулаком по столу:

— Я еще так султана за шальвары потрясу, что враз всех своих мамок забудет!
Русско-турецкая война еще только начиналась. Небывалый по силе шторм значительно
ослабил Черноморский флот, надолго выведя его из строя в самый ответственный
момент. Но русские моряки еще возьмут свое! Впереди еще будет не только Измаил,
Фокшаны, Мачин и Рымник, но морские победы при Керчи, Гаджибее и Калиакрии!

Впереди слава и бессмертие Ушакова!

Что же сталось с плененным капитаном 2 ранга Веревкиным и его товарищами? Спустя
несколько дней после боя на столе у светлейшего лежал подробный мордвиновский
отчет о происшедшем бое и последующем крушении плавбатареи. Что же писал и кого
обвинял в неудачном сражении Николай Семенович Мордвинов? Контр-адмирал обвинял
всех, кроме себя! Мордвинов писал так: «Сколько я мог узнать, то неудача
произошла оттого, что Ломбард, который был назначен со своею галерою, пошел на
батарею, а галере приказал сняться с якоря и идти вслед; другая галера нескоро
снялась с якоря и потеряла батарею из вида. Батарея же поторопилась идти одна и
не соединено с двумя галерами, как от меня было приказано».

Из отчета командующего выходило, что главный виновник происшедшего – Ломбард. Но
дело в том, что одновременно с мордвиновским письмом на стол Потемкина легло еще
одно. Автором второго письма был не кто иной, как Юлиан де Ломбард! Каким
образом, находясь в плену, да еще в такой малый срок, он смог переправить свое
послание, остается загадкой и поныне. О чем же писал мичман Ломбард? И зачем ему
вообще понадобилась эта затея с письмом? Ответ ясен из содержания ломбардовской
бумаги. Мальтийский рыцарь подробно доносил светлейшему все перипетии
трагического сражения. При этом как мог выпячивал свои заслуги, не забывая
поливать самой черной грязью командира плавбатареи. Ни о каком рыцарском
благородстве речи в этот раз не было. Не до того – надо было спасать свою
репутацию героя и отчаянного смельчака. И Потемкин поверил Ломбарду! Еще бы, в
его памяти были свежи лихие рейды бравого мичмана у Кинбурна.

За Ломбарда не раз заступался, наконец, и сам Суворов, благодарный за оказанную
ему помощь! За капитана Веревкина же не заступился (или почти не заступился)
никто! Под впечатлением ломбардовского пасквиля Потемкин немедленно отписывает
письмо Мордвинову: «Милостивый государь мой, Николай Семенович! Полученное мною
при Высочайшем Ее Императорского Величества письмо к Вам от лейтенанта Ломбарда
сим препровождаю. Из оного усмотрите, ваше превосходительство, сколь
малонадежного человека употребили вы на батарее и сколь пагубно было его
упорство и невнимание к советам, которые преподает ему господин Ломбард. Вы же
сами довольно знали невозможность господина Веревкина, чтобы вверить ему жизнь
многих храбрых людей…».

Столь предвзятое отношение к командиру плавбатареи N1, которого хорошо знали и
уважали черноморские офицеры, породило ропот в их среде. Письмо Потемкина
вызвало возмущение даже у Мордвинова. Несмотря на то, что контр-адмирал особых
чувств к Веревкину не питал, он все же посчитал нужным в ответе светлейшему
заступиться за попавшего в беду капитана 2 ранга. В своем послании от 25 марта
1787 года он пишет следующее: «Письмо от вашего курьера я получил. Теперь не
время отвечать на письмо господина Ломбарда: предубеждение сильно еще действует.
В спокойное время Вы сами усмотрите, что оно преисполнено противоречиями, явною
ложью и бесстыдным хвастовством. Подобных писем у меня много из-под Кинбурна.
Скажу Вам только, что, по усердию моему к службе, желаю Вам иметь побольше
Веревкиных и что Ломбард не отнимет у него достоинства искусного и храброго
офицера: он репутацию свою имеет, утвержденную многими летами службы… Не худо
было бы допросить солдата, который был на батарее и который теперь у вас.

Простой солдат истину лучше расскажет. Я и многие свидетельствовать могут про то
время, когда он съехал с моего фрегата, что все, что он пишет, есть бесстыдная
ложь. Вы имеете рапорт мой за пять дней прежде отплытия эскадры к Очакову и
ночной атаки. Вы знаете, Ломбарда я не довольно уважал. Чтобы с ним мог дружески
советовать. Я соболезную, что храбрые люди, прославившие нас, но безгласные, на
минуту предаются оклеветанию. Но если бы Веревкин был дурен, имел бы ли из кого
я выбрать лучшего? Прошу припомнить, в каком состоянии флот тогда находился и то
также, что не упустил я требовать все, что нужно для флота на другой день по
получении письма из Ясс о войне. Полезно было бы для Вас и вообще для всех,
чтобы исследованы были поступки Ломбарда во все время его начальства на галере,
особливо во время сражения».

Тем временем Андрей Евграфович Веревкин был передан татарами туркам и доставлен
в Измаил. Далее его путь лежал в Стамбул.

Бани – турецкие тюрьмы – места страшные, немногие выходят оттуда живыми:
теснота, сырость, крысы, побои и голод быстро сводят в могилу любого. Кроме
Веревкина, в Стамбульской тюрьме находилось еще несколько морских офицеров.
Среди них: командир шхуны «Вячеслав» капитан 2 ранта Борисов, офицеры линейного
корабля «Мария Магдалина» и Ломбард, которого тоже доставили в турецкую столицу.
В офицерской камере площадью в восемнадцать квадратных футов помещалось
тринадцать человек. Матросы содержались в еще более кошмарных условиях. Почти
ежедневно на тюремном дворе рубили головы непокорным. Зверские избиения были
настолько обыденны, что на них и внимания не обращали – жив и ладно!

Среди офицеров пытался главенствовать командир «Марии Магдалины» изменник
Тиздель.

— Я старший по званию и потому первый среди вас! – объявил он сокамерникам. –
Отныне все решаю только я!

— Это по какому же праву? – возмутился прямодушный Веревкин.

— Как по какому? Я капитан первого ранга!

— У предателей, негодяев и трусов нет званий, как нет и чести! – сплюнул
Веревкин. – И ты мне не начальник!

Вскоре в камере образовалось две группировки. Одну из них, основу которой
составили иностранцы, бывшие до плена на русской службе, возглавил Тиздель.
Российские офицеры же в большинстве своем сплотились вокруг Веревкина.
Веревкинцам приходилось нелегко. Через английского посланника Роберта Энели и
французского посла Шуазель-Гуфье Тиздель и его сторонники всегда имели свежие
продукты и чистую одежду. Веревкин же с товарищами довольствовался тюремной
похлебкой и лохмотьями бывшей формы. Но перебежчиков не было. Уверовав в свою
всесильность и безнаказанность, Тиздель замыслил избить Андрея Веревкина, но
чесменский герой с друзьями дали ему достойный отпор.

Тогда Тиздель изменил тактику. По его указке тюремные стражники отправили
Веревкина и его ближайшего сотоварища Константина Рубетца в одиночные камеры. Но
и после этого «российская партия» не сдавалась. Одновременно Тиздель совместно с
Ломбардом стали пересылать в Россию письма с небылицами о Веревкине и его
друзьях. Всякий, кто пытался хоть как-то противодействовать англичанину, тотчас
зачислялся в разряд пьяниц, о чем Тиздель непременно отписывал в Петербург.
Далеко не все выдерживали тяготы тюрьмы и тизделевский шантаж. Умерли от побоев
кавторанг Борисов и доктор Бернгард, скончался от истощения мичман Алексиано,
сошел с ума Константин Рубетц…

Случались происшествия и у тиздельцев. Так, будучи в изрядном подпитии, пытался
перерезать себе горло под одеялом героический Ломбард, но не успел и заснул.
Спас своего недруга от смерти Андрей Веревкин, первым заметивший кровь под его
кроватью и поднявший шум.

А вскоре Ломбард пропал. Тизделю был нужен свой человек на свободе. Необходимо
было создать в Петербурге и Херсоне положительное мнение о его достойном
поведении в плену. Ведь мир был уже не за горами, и надо было спасать свою
карьеру. Кроме того, надо было нанести решающий удар по Веревкину и его
товарищам. Для этой цели наиболее подходящей фигурой был не кто иной, как
Ломбард. Над мальтийцем еще витал ореол спасителя Кинбурна, его любил Суворов,
ему, наконец, доброжелательствовал сам Потемкин.

Побег (а скорее, просто выкуп) Ломбарда из плена до сих пор никому не понятен.
Как мог полуживой, не знавший ни языка, ни местных обычаев мальтиец бежать из
главной темницы страны и, пробравшись через всю Турцию, спустя всего месяц
прибыть в Херсон? Даже самые благожелательные к госпитальеру историки признают,
что дело не обошлось без посла Шуазеля и некоего патера Тардини…

Естественно, что, очутившись в ставке Потемкина, Ломбард первым делом вылил не
один ушат грязи на командира плавбатареи. И ему поверили… Вскоре за столь
«блистательные» подвиги Ломбард получил вне линии чин капитан-лейтенанта и
хорошую должность. На этом следы его на русской земле навсегда теряются. Скорее
всего, мальтиец, заработав и отработав свое, укатил домой, чтобы там среди
праздности и неги предаваться воспоминаниям о своих подвигах в далекой
Московии…

А что же Андрей Веревкин? Как сложилась его судьба? После заключения мира с
Турцией его, изможденного и больного, отпустили домой. Но на Черноморском флоте
его никто не ждал. Вакантных должностей для него не было. От бывшего командира
плавбатареи открещивались как могли. Героя сторонились даже бывшие друзья.

— Но почему? Что случилось? – недоумевал Веревкин. – Или мало я крови за
Отечество пролил? Или честь свою офицерскую где замарал?

Бывшие друзья отводили взор:

— Уж больно много разговоров ходит, Андрюша, о твоем пьянстве беспробудном в
плену турецком, о драках, тобою там учиненных!

— Ах вот оно что! – качал головой седой капитан 2 ранга. – Вы верите прохвосту
Ломбарду, а не мне, вашему старому соплавателю!

— Мы тебе верим, – отвечали офицеры херсонские, вздыхая. – Но уж больно много
говорят, а дыму без огня не бывает!

— Э-эх! – махал на всех рукой Андрей Евграфович. – Был у меня один дружок
настоящий, Сакен, да и тот в бою геройски убиен! Надо было, видать, и мне на
бочке пороховой взорваться. Тогда бы и поносительств таких напрасных не слушал!
Службы более у Веревкина уже не было. Некоторое время он числился при Херсонском
порту. Сделали свое дело былые раны и тюрьма. Но более всего подкосили капитана
2 ранга несправедливость и ложь. Выдержавший отчаянно смелый бой один на один со
всем турецким флотом, пережив страшное кораблекрушение, он теперь оказался
никому не нужен. Жизнь быстро покидала его тело. В 1792 году Андрея Евграфовича
уволили со службы с производством в чин полковничий. А затем была смерть,
которая прошла для всех незамеченной. Да и кому было дело до какого-то бывшего
командира плавбатареи! А тут еще эти сплетни. И хоть ни в чем дурном среди
херсонцев капитан Веревкин замечен не был, но ведь не зря люди говорили, что
дыма без огня не бывает! Значит, хоть что-то, но было?

В последний путь героя провожали верная жена да несколько старых моряков,
помнивших подвиг отважного капитана.

Флаг Родины (Севастополь), # 167, 172, 174, 176, 181

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ