Мальта для всех!
Malta
Мальта
МальтаКнигиОливер Фриджиери

Женщина у открытого окна

На улице было тихо. Казалось, все ее обитатели куда-то уехали, или улеглись спать раньше обычного, или просто попрятались в своих домах, чтобы подглядеть украдкой в щелку — как будут выглядеть эти пустые улицы без них. Анна включила радио на полную мощность — музыка взорвалась, заполнив разом всю комнату, проникнув и в душу, до самой ее глубины. Анна упала в кресло и огляделась вокруг, словно бы ища чего-то.

“Хочется пить”, — пробормотала она, обращаясь к самой себе. Пошла, приготовила чай. Не глядя, выхватила с полки книгу, раскрыла наудачу, стала читать. Через минуту захлопнула, запихнула обратно — туда же, откуда взяла. Прошлась по комнате, разглядывая картины, висевшие здесь и там, пожалуй, чересчур симметрично. Казалось, она видит их впервые. У каждой — своя история. С каждым лицом связана какая-то дальняя память, которую хотелось оживить. Она включила маленькую боковую лампу и выключила сильный свет над головой. Все выглядело несколько иначе в этом неполном освещении. Это было как ее память, этот безжалостный диктатор, никогда не отпускавший ее.

Ее руки взлетали и падали в такт музыке, каждое движение отзывалось где-то глубоко внутри нее, наполняло и переполняло. Потом это прошло; казалось, какой-то вихрь сперва подхватил ее, поиграл с нею, а потом оставил и полетел дальше своей дорогой. С громким щелчком она выключила радио, взяла записную книжку с телефонами и набрала первый попавшийся номер. Послушала долгие гудки, разозлилась, что никто ей не отвечает, бросила трубку. “Там никого нет, там никого нет”, — пропела самой себе. Снова сняла трубку, набрала импровизированный номер — позвонила туда, где заведомо никто не живет и не может ей ответить.

Сказала: “Это Анна. Я хочу говорить с высоким человеком с блестящими глазами и уверенным лицом. Давным-давно я видела его в автобусе, по пути в город из нашего поселка. И никогда не видела его после”.

Помолчала, выжидая. И ответила себе мужским голосом: “Я тот, кого ты ищешь”.

“Привет! Сколько лет, сколько зим”, — продолжила она.

“Как тебя зовут?” — продолжила снова мужским голосом.

“Я — Анна, женщина с длинными волосами, в длинном цветном платье. Женщина молчаливая или болтливая — в зависимости от настроения. Помнишь меня?”

“Помню тебя, отлично помню!”

“Как же ты можешь помнить меня после стольких лет?”

“Нет в мире Анны, кроме Анны”.

“Правда? Разве так может быть?”

“Нет в мире женщины, подобной тебе”.

“Почему же? Это невозможно! Ты преувеличиваешь!”

“Все другие женщины зачесывают волосы наверх или коротко стригут их. И ни одна из них не носит длинных одежд. И все они слишком доступны. Я хорошо тебя помню. Как ты теперь?”

“Я такая же, как была в тот день. Я никогда не меняюсь”.

“Я помню тебя в тот день счастливой, спокойной, уверенной в себе и полной планов”.

“Я и сейчас такая”, — с некоторым усилием сказала она.

“Поздравляю!”

“С чем же?”

“Обычно время меняет людей. А тебе дано оставаться такой, какая ты есть. Ты твердо стоишь на земле. Но, как я сказал, нет на земле никого, кто мог бы сравниться с тобой. Вот почему я тебя никогда не забуду”.

Анна умолкла и бросила трубку на рычаг: придуманная игра вдруг показалась ей пошлой.

Сделав пару нерешительных шагов, остановилась. В тишине комнаты картины, казалось, были готовы заговорить. И Анна позволила им это. Прикрыла глаза, опустилась глубоко в кресло. Казалось, она уснула, но в мозгу ее засверкали воспоминания: “Этой картинке пять лет. Кажется, только вчера я встретила тебя на пляже, Сандро. Было почти уже темно, люди расходились, и не требовалось особой отваги ни с твоей, ни с моей стороны, чтобы приблизиться друг к другу, ибо не было никого вокруг, кроме равнодушного моря, чтобы увидеть происходящее. Потом мы бросились в воду, поплыли, и ты сказал мне, что у каждой твоей картины есть история и каждая история может стать картиной. Тебе в тот вечер хотелось написать кого-нибудь, вот почему ты обратил на меня внимание. Где ты сегодня, Сандро?” Она вздохнула и нежно провела правой рукой по краю рамы. Взяла телефон, набрала первые несколько цифр, пришедших ей в голову, снова положила трубку: “Ты был прав, Сандро. Всякая история имеет конец”.

Она подошла к другой картине, притронулась к ней, взглянула сердито: “Ты помнишь, Антон? Мы были еще школьниками, вместе учились, играли. Ты сказал мне, что любишь рисовать лица девушек, попадающихся тебе на глаза. Это могла быть любая, но в этот раз оказалась я. Я не хочу тебя вспоминать, но картина слишком хороша, чтобы ее выбросить”, — сказала она, ощутив прилив эмоций.

Антон когда-то сказал ей: “Ты — как костер, который вечно горит. Никогда не разгорается в полную силу, но и не гаснет”. Эти слова задели ее, и с этой минуты она стала охладевать к нему.

“Костер — всегда костер, — ответила она тогда, — горит ли он ярко или затаенно тлеет. Одной искры хватит, чтобы поджечь целую рощу”.

Антон был весь на виду, как раскрытая книга. Часто звонил ей, писал письма, являлся без предупреждения.

“Ты нетерпелив, — увещевала она. — У тебя слишком напористый график”.

“А чего же мне ждать?” — решительно возражал он.

“Времени. Того времени, которое придет”.

“Время-то как раз и не ждет. Жизнь коротка. Уже темнеет, ты и не заметишь, как темнота обнимет и поглотит тебя. Послушай меня!”

“Это твоя философия, — укоряла она. — Дешевая философия”.

“При чем тут цены?”

“Это дешевая философия! Попробуй продать ее на рынке, и увидишь сам...” — засмеялась она.

“Неблагодарная!” — крикнул Антон: гордость его была уязвлена. С этого дня она больше его не видела.

Воспоминание сделало ее гордой и злой, спокойной и независимой. Она подошла к полуоткрытому окну и с силой его захлопнула. Она погладила цветы, которые всегда держала в углу, и, как всегда, негромко сказала им: “Растите. Растите в тишине и никогда не старейте. А я старею слишком скоро, чересчур скоро”.

Она подошла к письменному столу и разворошила бумаги. Нашла стихотворение Рубена, которое она доныне любила. Стала читать его вслух прерывающимся голосом, словно боясь, что она читает недостаточно выразительно. Казалось, что Рубен присутствует в комнате, сидит в кресле и слушает ее, готовый сделать замечание:

Быть может, я — ковер, и ты идешь по мне,

ступаешь босиком в глубокой тишине,

как фея озера! О если бы я смог —

сберег бы каждый след прохладных влажных ног.

Она сжала губы и закрыла книгу. Это было субботним вечером на безлюдной улице. Рубен находился в меланхолическом расположении духа. Анна поглядела ему прямо в глаза, чтобы привлечь его внимание, и прочла ему короткую проповедь. “Твои капризы не приведут ни к чему хорошему! Ты ничего не достигнешь! Раз уж мы существуем, мы должны радоваться солнцу с утра и луне — с вечера!” — почти приказала она ему.

“Я не понимаю тебя, — ответил он. — Я понимаю солнце и луну лучше, чем тебя. Твоя тирада напоминает мне школьную арифметическую задачу, которая никак не хочет решаться, сколько бы я ни старался”, — ответил он. И, подобно всем своим предшественникам, пошел своей дорогой и больше не появлялся. Он по-прежнему пишет стихи, но совсем другие и о другом.

Анна подошла к зеркалу и вгляделась в свое изображение, которое ответно вглядывалось в нее. “Ты оттолкнула их всех, — сказала она нерешительно. — Ты была нужна им, а тебе никто не был нужен. Как это печально, женщина, — дожить до такого состояния, когда все и вся кажется лишним или вторичным. Моя чаша допита”, — закончила она с горькой улыбкой.

Часы на лестнице пробили полночь. И не было ничего, кроме сонной тишины.

“Смотри, какая ты странная, Анна, — продолжала она разговор со своим отражением в зеркале. — Ты не такая, как все. Вот и сейчас ты на ногах, когда вокруг все звуки умерли. Кто тебя поймет? Для тебя солнце всходит, когда становится темно, а садится — когда для всех других наступает рассвет. Лето наступает с холодами, зима приносит жару. Ты живешь в своем странном мире. В нем свои законы, которых не знает никто, кроме тебя. Рубен был поистине глуп, когда пытался тебя понять”.

Она вдруг остановилась. И продолжала уже другим тоном: “Как ужасно это! Воскресный вечер, его полагалось бы провести с друзьями, а я одна. И со мной так уже бывало много раз, мне знакома эта тишина. Такое чувство, что я только что набрала номер телефона и жду, чтобы мне ответил кто-то добрый и ласковый. Кто? Мне кажется, я знаю всех вокруг меня, и в то же время у меня такое ощущение, что я только что сюда приехала. Все знакомо и все ново. Как это ужасно!”

Лицо в зеркале — тоже картина. Как те портреты, украшавшие комнату. Анна с удивлением вглядывалась в свое лицо. Распустила волосы, долго расчесывала их. Волна за волной, пока лицо в зеркале не стало другим. Волосы падали на плечи, закрывали щеки. “Кто это? Чье это лицо? Чьи глаза? Они похожи на две лодки, дрейфующие в океане”, — думала она. Привыкшая проводить многие часы перед зеркалом, она впервые рассматривала свое отражение столь пристально.

“Это твоя вина, Натан. Ты написал меня когда-то совсем не похожей и до сих пор пытаешься убедить меня, что это я. Но я никогда не соглашусь с этим образом. Он мне не нравится, и я не повесила твою картину на стену. Я женщина, и я творю себя сама. Что хочу — сохраняю, что хочу — отбрасываю”, — повторяла она со столь знакомым ей чувством раздражения и гордости.

Натан когда-то сказал ей с присущей ему нервной нежностью: “Ты — цельная женщина, но ты состоишь из множества несовместимых элементов. Ты всепонимающая и невежественная, смущенная и смущающая, твое одиночество кажется вызывающим, ты — одинокая независимая башня, способная выдержать долгую осаду. Ты всегда готова к войне и всегда побеждаешь, когда битва еще и не началась. А я — бедный солдат, который мечтает о славе и погибает в самом начале сражения, в еще чистом мундире, с новенькой винтовкой за плечом, не успев заслужить никаких медалей, напрасно и бесславно”.

“Ты не понимаешь меня. Со всей твоей мудростью, со всеми твоими книгами ты не понимаешь ничего, — упрекала она его раздраженным, ироническим тоном. — Выбрось все страницы, которые ты писал этими тихими ночами, потому что они ничего не значат для меня”.

“Они ничего не значат для тебя, потому что ты не знаешь, что они сочатся кровью. Все слова в них — красные, если поглядеть изнутри. Каждая страница — рана. Сожми любую — и закапает кровь. Прикоснись — и твои руки станут красными. Убийца! Убийца!” — обвинял он ее.

“Уходи отсюда, Натан, ты становишься опасным”, — потребовала она, стараясь скрыть от него невольные слезы.

“Почему? — с невинностью ребенка спрашивал он. — Я никогда не думал, что могу быть опасным! Ты же сама называла меня иногда мальчиком”.

“Потому что я боялась: наступит день, и я пойму, что не могу жить без тебя. Такой день может наступить, а я не хочу этого. Если он придет, я скажу себе, что проявила глупость, перестав быть толстокожей. Уходи, Натан. Уже поздно, и я хочу спать”, — говорила она ему голосом одновременно ледяным и нежным. И Натан ушел. Его картина была последней, самой недавней в ее коллекции.

Зазвонил телефон. “Это Натан, — сказала она себе. — Я не отвечу”. Опустилась на диван и слушала звонки, пока они не прекратились. “Я всегда побеждаю, Натан. Звони сколько хочешь. Знай, что я слышу твои звонки, но не обращаю на них внимания, как невозмутимая олимпийская богиня”. Она грубо расхохоталась, но вскоре замолкла. “Звони, звони. Ты мой раб. Только один мужчина смог ранить меня, когда я была молода и неопытна. Сегодня меч в моих руках, и он заострен против всех мужчин. Мужчины высокомерны, и разговаривать с ними можно только с оружием в руках. Я победила тебя, как и других, На-тан”, — воскликнула она, вытирая правой рукой слезы, бежавшие по ее щекам.

Неожиданно она почувствовала себя усталой и закрыла глаза. Для заключительной сцены понадобился бы снова художник: ночь, комната, увешанная картинами, маленькая непогашенная лампа и женщина с распущенными волосами, погруженная то ли в свои воспоминания, то ли в сны.

Опубликовано в журнале «Звезда» 2009, №12

Мальта



Rambler's Top100

© Мальта для всех 1998-2016
При перепечатке ссылайтесь на нас, пожалуйста!
RSS