Мальта для всех!
Malta
Мальта
МальтаКнигиОливер Фриджиери

“Я доволен”, — сказал священник

Прошло пять лет с того дня, как он стал священником. Он мог сказать, что каждый из прожитых дней не был похож на предыдущий, и то, чем ему приходилось заниматься, не приносило ему огорчений. Насколько он мог судить, он достойно исполнял свой долг. Он не напрасно тратил время. Он жил поблизости от Бога и в то же время среди людей. Отец Антон вставал с первыми лучами солнца, сиявшего у него в окне, творил утреннюю молитву и спешил в маленькую церковь, в которой он был настоятелем — бедную старую капеллу в тени рощи, обращенную лицом к поселку. Он любил срезать несколько свежих цветов в небольшом саду и украсить ими алтарь: он делал это с должным благоговением, но в то же время цветы были и его увлечением, его хобби, если употребить это модное словечко. Как священник он усвоил, что таких “хобби” не может быть слишком много, и они не должны быть чересчур разнообразны. Его сану приличествует сосредоточенность и целеустремленность.

Когда епископ сказал, что он готов доверить ему приход, отец Антон был и счастлив, и несколько испуган. Впрочем, день ото дня страх уменьшался, а чувство счастья росло. Первое, о чем он подумал, было новое распятие для главного алтаря.

“Мне нужно большое распятие, которое в полный голос говорило бы о страданиях Христа”, — сказал отец Антон местному скульптору.

“Я сделаю то, что вы хотите”, — отозвался мастер, но выглядел при этом несколько озадаченно.

“Ты меня понимаешь?”

“Понимаю, понимаю, — ответил скульптор, но в самом тоне его по-прежнему чувствовалось недопонимание. — Но разве не каждое распятие говорит о страданиях Христа? А если нет — какое же это распятие? Что еще может оно значить для нас?”

“Я не хочу такого распятия, где Христос представляется ничего не чувствующим. Разве ты не видел таких распятий, которые как бы пытаются убедить нас, что распятый не испытывает никаких страданий?”

“Вы правы...”

“Умирающий Христос жестоко страдал. Совершенно так же, как страдаем, умирая, все мы, смертные люди. Иными словами, Он — человек, который не мог более терпеть боль, телесную и душевную, боль одиночества. Сделай Его похожим на тех, кто живет здесь; выбери за образец лицо кого-нибудь из местных. Наш Христос — один из нас, человек из плоти и крови. Я хочу, чтобы Он был одним из тех, кого мы знаем и узнаем”.

“Интересная мысль, святой отец”.

“Она не только интересна. Если мы не будем видеть во Христе друг друга, если мы не будем узнавать в Нем своего соседа, мы нарушим Его же завет: возлюби ближнего, как Я люблю вас всех. Можешь ли ты представить себе Христа не страдающим, не обращающимся ко всем униженным и оскорбленным? Радость, которую дарит нам судьба, приходит через сердечную боль. Это боль, превращающаяся в радость. Подобно тому, как здесь, в церкви, кровь Христа превращается в наши слезы”.

Скульптор слушал внимательно. “Я понял вас, — сказал он. — Прежде всего я перечитаю все, что написано о Его страданиях и смерти. Потом проведу некоторое время в размышлениях. И лишь затем приступлю к работе”.

Отец Антоний готов был плясать от радости, когда увидел конечный результат. Скульптор был горд. И лишь одно смущало его: церковь была слишком мала, а новое распятие — слишком велико для нее.

“Я счастлив, что моя работа понравилась вам, — сказал художник. — Но ведь она едва-едва поместится в капелле. И будет выглядеть несоразмерно: все остальное по сравнению с ней покажется карликовым”.

“Все так, распятие и впрямь слишком велико для такого маленького помещения, но я и хотел, чтобы каждый входящий испытал потрясение, увидев Христа, взирающего с высоты на всех и каждого. Я хочу, чтобы люди почувствовали: нет на свете ничего выше и больше, нежели распятый Христос. Что Он велик и ничему не соразмерен в этом мире. И что потрясение, которое испытывают они, рождено страданием, ибо твой Христос исполнен страдания и одиночества. И если кто-то не принес в с собой в церковь свой собственный крест, он мог бы и не приходить. Кто не знает страдания, тому не нужен Христос; кто не знает страдания, тот не был рожден на свет или был рожден, но сам того не заметил”, — сказал отец Антон.

“Это распятие заставило меня о многом подумать, оно не было просто очередной работой для меня. Когда вы пришли ко мне в первый раз и сказали, чего вы хотите, я думал, что это будет такая же работа, как всякая другая. Но когда я приступил к ней, — я не знаю, не знаю, как это сказать, — я начал чувствовать в душе смятение и даже страх”, — признался художник.

“Но почему же страх?” — спросил священник.

“Мне пришло в голову: вот придут люди и увидят мою работу, которая напомнит им о Христе. Вы почти буквально сказали, что Христос будет зависеть от меня — в том смысле, что от меня будет зависеть, насколько поймут и полюбят Его люди вашего прихода, отец Антон. Кто может сказать, достаточно ли хорошо выполнил я свой долг в Его глазах? Во всяком случае, я сделал все, что мог”.

“Успокойся. Видно, что ты сделал свою работу не только с большим искусством, но и с верой в душе. Но вера — это любовь. Люди посмотрят на Него и примут Его в свое сердце. Разве не для этого ты трудился? Разве этого недостаточно для удовлетворения?”

Скульптор дважды кивнул в ответ и улыбнулся.

Те же самые вопросы, которые волновали мастера, священник задавал себе каждый день: “Я отвечаю за людей, за их веру, она зависит от того, что я им говорю, от того, как я веду себя”, — повторял он сам себе. Когда ризничий, он же звонарь, вызванивал “Аве Мария”, и солнце начинало клониться к закату, и узкие улицы деревни постепенно пустели, он частенько выбирал погруженный в сумрак уголок церкви и молился там, молился по-своему, своими словами, которые сами приходили к нему, в то время как его усталый разум странствовал. Здесь, в этом удаленном и забытом уголке мира, где большинство обходится лишь минимальным образованием, где живут без претензий, он воображал себе великие города мира, где не слышен звон колокола во славу святой Марии, где лишь немногие ходят в церковь. Ему представлялись миллионы и миллионы людей, которые работают, чтобы есть, живут, чтобы зарабатывать деньги, зарабатывают деньги, чтобы жить, не думая ни о чем другом.

“Какой смысл в этой жизни без Тебя, Боже? Что произойдет с нами, когда сердце свершит свой последний удар и наступит вечная ночь? Почему мы все должны умереть? Почему мы умрем здесь, в этой безвестной деревушке, в то время как весь остальной мир продолжит свой путь? Что существует в мире, кроме нашего ничтожества и семечка смерти, которое мы носим в себе повсюду? Говори, говори, Боже! Не терзай меня более Своим молчанием!” Он поднимал глаза и видел над собой огромное распятие.

Иногда к нему приходила мысль, что он мог бы жить как все — встретить девушку, полюбить ее, жениться, растить детей. Для священника абсурдно и банально существовать так, как будто не существует ничего иного, кроме сегодняшней реальности и завтрашней могилы. Сердце его томилось, и он прилагал все усилия, чтобы никто не заметил этого.

“Я чувствую Тебя рядом со мной и во всем, что меня окружает, Боже, но я умоляю Тебя: не молчи! Я чувствую себя таким одиноким, когда я запираю церковь и бреду один по опустевшей улице, вхожу в мой дом... и теперь уже все у себя дома, поскольку и я, последний из всех, дома... и я запираю дверь... и какой абсурдной была бы вся эта жизнь, не будь она посвящена Тебе! Ты — Ты, творящий чудеса, собирающий целые народы в свой караван, властвующий над мыслями многих и многих, повелевающий всем миром, — Ты, во всем величии своем, пожелал, чтобы я, ничем не примечательный, совсем еще молодой человек, напоминал людям о Тебе, заставлял их вспоминать Твои слова! Я нахожусь здесь, чтобы напоминать им, чего Ты хочешь от них. Я призван бороться за Твои права! И я боюсь, что, если люди, подобные мне, не будут биться за Тебя, для Тебя уже не останется места в этом мире!”

Отец Антон боялся произнести вслух эти слова. Он набирался смелости высказать их, вглядываясь в огромное распятие, почти потонувшее во мраке пустой церкви, освещенной лишь единственной свечой, чьи красноватые лучи едва пробивались сквозь мрак. Отец Антон чувствовал, как этот мрак постепенно проникает и в его душу.

“Говори, Боже, повтори хоть одно слово из тех, великих и прекрасных, которые Ты обращал к людям две тысячи лет тому назад! Соверши еще одно чудо, хоть маленькое. Сделай так, чтобы оно произошло на деревенской площади, в десять часов утра, когда там больше всего народа, чтобы каждый мог увидеть его своими глазами и никто не посмел бы отрицать его! А потом те, кто видел, расскажут тем, кто не видел, и Слово распространится, и неверующий уверует в Тебя. А еще через день газеты, радио, телевидение разнесут новость по свету, и ни у кого не останется больше сомнений”.

Отец Антон молился. Но мысли его улетали все дальше от родной деревни: “Здешние люди любят Тебя, даже когда они не вспоминают о Тебе; даже их грехи — свидетельство веры. Ибо их грехи малы. Эти сельские жители не могут отпасть от Тебя; они уже Твои, что бы ни случилось, ибо Ты избрал их. И потому — яви свое чудо в Нью-Йорке, в Москве, Париже, Лондоне — где-нибудь в центре большого скопления людей”.

Была суббота, послеполуденные часы, и шумная вереница детей протянулась от середины церкви к исповедальне. Как вдруг еще один мальчишка вбежал в храм, пробился сквозь цепочку сверстников и обратился к отцу Антону. “Отче...” — сказал он, с трудом переводя дыхание. Было видно, что он гордился своей миссией, особенно тем, что все приятели видели и слышали происходящее. “Не спеши, не спеши, сын мой, — сказал священник с улыбкой. — Успокойся и говори, в чем дело”.

“Один человек очень хочет видеть тебя, отче, — сообщил, отдышавшись, мальчик, — он ждет тебя у твоего дома”.

Священник выглянул из исповедальни и оглядел цепочку детей: “Я приду. Скажи ему, что я приду скоро, пусть он подождет немного. Скажи ему, я приду”. Он погладил дважды мальчишку по голове, и тот умчался.

Подойдя к своему дому, отец Антон сразу увидел ожидающего. Человек этот не был ему знаком. Ускорил шаги, одновременно сунув руку в карман своей рясы, чтобы достать ключ, и уже с ключом в руке приветствовал гостя.

“Благодарю вас. Сердечно благодарю”, — отвечал незнакомец. Они вошли в дом, отец Антон приготовил для пришельца чашечку чая.

“Вы не знаете меня, — начал гость, — но я знаю вас. Я постарше вас и помню вас еще мальчиком”.

“Так вы из нашей деревни?” — спросил священник.

“Я родился здесь. Но уехал в Америку в дни моей молодости. Я бежал от всей этой ограниченности, этой малости здешнего мирка. Я искал для себя лучших возможностей, я хотел видеть мир. Весь-то мир я, конечно, так и не увидел, но достаточно было одной Америки, чтобы понять, как разнообразна жизнь. Я научился делать деньги и сегодня могу считаться маленьким магнатом от бизнеса — во всяком случае, недостатка ни в чем не испытываю. Я жил среди людей, я испытал все, что только можно. Я жил в больших городах и видел миллионы людей, заполнявших бесконечные улицы. Я видел, как день начинается среди ночи, вместо того чтобы завершиться с закатом. Я не пытаюсь произвести на вас впечатление, когда говорю: я жил полной жизнью”.

“Примите мои поздравления. У вас есть семья?”

“Нет, я так и не женился. Я хочу сказать — я вырастил в себе чувство независимости, какого никогда не испытывал в детстве. Тогда я ничего не мог сделать сам — все было расписано для меня заранее. Я не знал, что такое расстояния. Люди вокруг меня были все на одно лицо, с теми же самыми маленькими домашними интересами. А там — вы должны исчерпать себя до предела, использовать все слова, которые знаете, — использовать их с толком, сжечь каждую унцию заложенной в вас энергии. Это и есть полная жизнь, как я ее понимаю”.

“Но сейчас вы приехали сюда — отдохнуть, как я полагаю?”

“Нет, не отдохнуть. У меня больше нет причин уезжать отсюда. Я приехал сюда, чтобы умереть там, где родился. Я не сентиментален, как вы, наверное, заметили. Я жил на свете достаточно долго и научился не предаваться пустым сантиментам. Я вернулся сюда, потому что ощутил в этом необходимость. И я останусь здесь навсегда”.

“Навсегда”, — повторил священник, не зная, что сказать еще.

“Навсегда. То есть на то недолгое время, которое еще отпущено мне. Я хочу снова вспомнить себя счастливым маленьким мальчиком, который играет в поле, бегает по улицам и радуется жизни без всякой причины, не нуждаясь ни в каком поводе для того, чтобы быть радостным. Отец Антон... — Гость замолчал на миг, склонил голову и вскинул ее снова. — Я не сказал еще о самой главной причине, побудившей меня вернуться. Все это время, хоть я ни в чем не нуждался, я не был доволен жизнью. Чего-то не хватало мне — во мне. Я ощущал пустоту, тоску, которой нет имени, но которая, тем не менее, существует. Никакими деньгами, никаким благополучием, никакими человеческими контактами, никаким кружением жизни вокруг меня я не мог заглушить эту тоску. И знаете, что самое худшее в таком состоянии? То, что я и сам толком не знал, чего я хочу. Разве что хотелось и впрямь немного отдохнуть и убедить себя: все у тебя в порядке и всегда будет в порядке”.

Гость глубоко вздохнул и откинул голову на спинку кресла.

“Но что же мешало вам поступить так?” — спросил священник.

“Я хочу задать вам один очень личный вопрос, отец Антон”.

Священник улыбнулся, кивком головы и жестом руки приглашая собеседника высказаться.

“Довольны ли вы своей жизнью? Можете ли вы глянуть в зеркало и сказать: вот счастливый человек?”

Отец Антон улыбнулся серьезной улыбкой и опустил глаза, исполненный одновременно застенчивости, решимости и смирения.

“Да, я верю, что могу быть доволен. Я так чувствую. Я верю, что я доволен”, — сказал он тоном человека, который хочет быть уверенным в своих словах.

“Может быть, это излишний вопрос, но почему вы чувствуете себя довольным? Я сделал многое для того, чтобы жизнь моя была полной. Я боролся за свое место под солнцем. Я добыл много денег и потратил много денег — все для того, чтобы чувствовать себя счастливым. И вот я вернулся. — Гость сделал паузу, чтобы посмотреть в глаза священнику и найти силы продолжать. — А вы оставались здесь. Вы живете в бедности, в этом маленьком доме. У вас нет семьи. Но вы еще молоды, вы могли бы жениться, сделать карьеру, радоваться жизни, чувствовать себя свободно. Мне кажется, извините меня, отец Антон, что в сравнении со мною вы и не жили вообще. Даже не старались. Вы делали все, что могли, для того, чтобы у вас не было жизни, — и вы преуспели в этом. В сравнении со мной вы неудачник, молодой человек. Верующие говорят, что восхищаются вами, но не могут жить так, как вы. Неверующие говорят, что вы фанатик. Вы ничем не насладились в жизни — и утверждаете, что довольны?”

На лице священника расцвела непроизвольная улыбка: “Да, я доволен, я счастлив”.

“Я не сомневаюсь в этом, молодой человек. Будь иначе, я счел бы вас безумцем или больным, который получает удовольствие от растрачивания своей жизни попусту и сам же себя казнит. Вы довольны жизнью — это написано у вас на лице. Вы научились быть счастливым, не тратя денег и не сражаясь ни с кем, в отличие от меня”.

“Деньги, борьба — все это не имеет значения. Вы тоже еще можете быть счастливы”.

“Не имеет значения? Отец Антон, я всю жизнь потратил на поиски счастья — в деньгах, в путешествиях, в борьбе...”

“И все это напрасно, ибо вы и сейчас — в поиске. Насколько я понял, именно поэтому вы вернулись сюда, в эту маленькую деревню, бежали от шума больших городов в тишину этого захолустного места...” Священник вдруг вспомнил, как еще недавно, преклонив колени у подножия распятия, он, вместо того чтобы молиться о своей деревенской пастве, представлял себе миллионы и миллионы людей. И вот сейчас, неожиданно, эти миллионы материализовались в сидевшем перед ним человеке.

Гость продолжал вглядываться в глаза священника. “Вы могли бы быть моим сыном, — произнес он. — Вы так молоды! И, может быть, вы поможете мне теперь обрести то, что я упустил в эти минувшие годы?”

Отец Антон пригласил гостя в церковь и подвел его к распятию. “Взгляните на Него, и вы поймете, почему я счастлив. Счастьем своим я обязан Ему. У меня нет жены, нет детей, — но Он сделал меня счастливым и это не стоило мне ни единого пенни. Это очень экономичное счастье, оно доступно самым бедным, но его не купишь и за самые большие деньги. Взгляните на Него хорошенько”.

Гость поднял глаза, пристально изучая каждый дюйм израненного тела. “Ваше счастье зависит от Него, распятого, бессильного, умирающего? Он, сам нуждающийся в помощи, делает вас счастливым? Когда-то, ребенком, я верил, но сейчас...”

“Сейчас вы готовы к тому, чтобы поверить еще сильнее. Ибо вы прошли испытание безверием, жизнью без Него. И ощутили в себе пустоту. Друг мой, ваше состояние предпочтительней моего. Потому что проведший годы вдали от Него нуждается в Нем еще больше, чем я”.

“Вы хорошо говорите, мой молодой друг. Откуда берете вы такие слова?” — сказал гость удивленно и отчасти даже с некоторой завистью.

“Я всего лишь бедный священник, но я сделаю вам небольшой подарок, — сказал отец Антон, доставая из кармана книгу. — Теперь, когда вы всмотрелись в Него, перечитайте историю Его жизни. Он жил в бедности, Его хотели убить, едва Он родился, и в конце концов Его распяли в самом расцвете Его жизни. Счастье наше началось с этой трагедии. Ибо Он воскрес и жив поныне. Почувствуете это так же, как чувствую я”.

“Евангелие, — сказал гость, глянув на книгу. — Я читал эту книгу, я был обязан ее прочесть. Все мы читали эту книгу в молодости”.

“Прочтите ее опять, и она покажется вам новой, как если бы вы никогда прежде не читали ее. Есть много такого, что сопровождает нас в течение всей жизни, и нам кажется, что мы все это давно знаем, а на самом деле не знаем ничего. Мы не знаем Евангелия, даже если мы выучили его наизусть. Перечитайте. Дайте мне слово, что прочитаете!”

“Прочту, прочту. Скажите, вы верите, что Он воскрес из мертвых?”

“Верю, но, кроме того, я это чувствую. У меня есть вера, но у меня есть еще и убежденность. И эта убежденность не требует доказательств. Мы привлекаем доказательства, когда речь идет о предметах вторичных, нуждающихся в подтверждении. Но есть вещи, которые выше любых подтверждений, шире любых расхожих представлений. Если вы искренне поверили в то, что я счастлив, поверьте и в то, что я говорю вам сейчас”.

Собеседник перелистал Евангелие и спрятал его в карман. “Спасибо большое, молодой друг, — сказал он. — Ваше понимание счастья заинтересовало меня. Вы не делали карьеру, не наслаждались жизнью, не гнались за деньгами — и вы обрели счастье, которое приходит изнутри, а не извне”.

В тот же вечер отец Антон опустился, как обычно, на колени перед распятием. Это было время, когда все вокруг затихает, все местные жители уже в постелях и в темноте церкви мерцает лишь одна свеча.

“Сегодня я могу говорить с Тобой не так, как обычно, Боже, — говорил он. — Как часто я умолял Тебя поговорить со мной! Как молился о том, чтобы Ты подтвердил мне, что Ты рядом, и успокоил мою душу! Сегодня Ты говорил со мной так, как мне давно хотелось. Ты успокоил меня, и я более не стану беспокоить Тебя излишними просьбами. Как непостижим Ты, Иисус Христос! Ты заставляешь людей чувствовать Тебя, не видя Тебя, Ты велишь людям, отпавшим от Тебя, почувствовать нужду в Тебе!”

Отец Антон поднялся с колен, перекрестился, погасил свечу и, выйдя, запер за собой дверь церкви. “Я счастлив, я счастлив”, — говорил он себе в своем недолгом пути домой. Ему хотелось кричать об этом, чтобы все его слышали. “Но почему, Боже, Ты избрал меня, чтобы напоминать людям о Тебе? Почему меня? Я не знаю, но такова Твоя воля, и я счастлив”.

Перевод с английского Ильи Фонякова

Опубликовано в журнале «Звезда» 2009, №12

Мальта



Rambler's Top100

© Мальта для всех 1998-2016
При перепечатке ссылайтесь на нас, пожалуйста!
RSS